Другая Европа 2.

В России же, данный импульс подкрепляется и локальными социокультурными процессами. Право задавать идеологический тон здесь постепенно переходит от поколения шестидесятников (чьим типичным представителем можно назвать Сергея Адамовича Ковалева) к поколению золотой молодежи семидесятых, выросших на «Семнадцати мгновениях весны» и книгам о Штирлице.

«Семнадцать мгновений» - что называется «культовый фильм», представляющий серьезное произведение искусства. Главный герой, блестяще сыгранный Тихоновым (если не считать его некоторой слащавости, направленной, видимо, на дополнительный успех среди обширной аудитории немолодых женщин) стал народным любимцем и героем многочисленных лингвистических анекдотов. Общее впечатление - «да, конечно, Штирлиц - советский разведчик, но все-таки, как ему идет черная форма!» (методика 25 кадра).

Более того, популярным персонажем (и тоже героем анекдотов) стал и главный контрагент Штирлица - шеф Гестапо, группенфюрер СС Мюллер. Уж он-то должен был воплощать ужас и мощь враждебного режима. Однако, в исполнении обаятельного Броневого, Мюллер выглядит, скорее симпатичным (несмотря на дежурные попытки придать ему некую страшноватость).

Поражает, сколь часто в кадрах крупным планом дается свастика. Кстати, увлечение этим символом у подростков и представителей многочисленных радикальных группировок берет свое начало, во многом, из любви к «первому отечественному сериалу». Правда, дабы подчеркнуть свое отличие от германской свастики «слева направо», некоторые отечественные романтики избрали альтернативный вариант «справа налево» (им видимо невдомек было, что в буддизме первый вариант означал «здоровье, мощь, процветание», второй - «болезнь, упадок, смерть»).

Причем истоки такого художественного любования и интереса заметны уже в самих многочисленных повестях Юлиана Семенова «о Штирлице». Вроде бы разоблачение, а на деле - популяризация. Зачем это было нужно автору? Трудно сказать. Попробую привести аналогию.

У известного писателя Леонида Юзефовича есть книга о бароне Унгерне «Самодержец пустыни». Унгерн (из русских немцев) - фанатик, принявший ламаизм, «человек Традиции», мечтавший уничтожить демократию и революцию во всем мире, вернуть к власти Романовых и маньчжурскую династию Цин и возродить империю Чингисхана (для себя самого). Он стал жертвой гражданской войны, хотя, на какое-то время ему удалось оказаться во главе Монголии. Его близкий немецкий родственник и однофамилец служил позднее в СС.

Примечательна подача материала Леонидом Юзефовичем. Книга талантлива, но часто впадает в кич. Террор Унгерна как бы смакуется автором. При этом многие факты подаются явно тенденциозно. Например, Юзефович пишет, что население Урги - столицы Монголии тяготилось прокормлением унгерновского отряда (всего-то полторы тысячи человек!), хотя ранее оно спокойно кормило пятнадцатитысячный китайский гарнизон).

Но, несмотря на все желание представить белого барона исчадием ада, постоянно сквозит подсознательная симпатия автора к своему герою. Писатель заворожен то ли арийской мужественностью «нового Чингисхана», то ли эстетической красотой его идей. Полагаю, аналогичный случай мы наблюдаем и на примере творчества Юлиана Семенова.

Данное явление имеет и гораздо более значимый аспект. Через увлечение многими мастерами культуры «романтикой Второй мировой войны» можно увидеть преломленный интерес группы хозяев фемининного постиндустриального мира к стратегическому альянсу с элементами маскулинной Архаики против Большого Модерна.